Мне иногда кажется, что со своими близкими друзьями мы превратились в один моток, в один стоящий в горле клубок речи, который при случае разматывается, выползает изо рта шерстяной ниткой — не согревая, не связываясь в свитер, но обещая и тепло и уют; эту нитку, как в старину, можно накручивать на спинки двух стульев, будто распускается старая кофта для кофты новой; можно садиться напротив друг друга: один держит ладони стоймя, а второй ходит по кругу, держа шерсть на поводу; в угрюмой жизни это мирное шерстяное говорение, может быть, и есть панацея…
С самыми близкими друзьями у меня вышла дружба какая-то привокзальная — ездил к ним в Ленинград (потом в Петербург), в Москву, в Минск, они ко мне — в Таллинн, вечно стояли на перроне с пирожками с мясом и водочкой, теперь с чинными пирожными сидим в кафе около рельсов. И говорили и говорим — только и всего.
Но вот что я думаю: личное, от себя самого, частное говорение и есть самое главное, только бы это нам не потерять, а то разжалуют нас всех в молчаливое зверье. Важна-то, может быть, не жизненная, но литературная бесценность любого человека. Все хотят быть писателями, все хотят увековечить себя памятником нерукотворным своих исповедей, признаний, дневников. Всякий человек говорит: "О, если бы мою жизнь описать в романе…" Даже тот говорит, кто ни одного романа не прочел, но откуда-то знает, что жизнь, заключенная в обложку и разграфленная на страницы, есть жизнь реализованная и состоявшаяся.
Комментариев нет:
Отправить комментарий